ЛИТЕРАТУРНАЯ СТРАНИЧКА - ЮЛИЯ СТЕНИЛОВСКАЯ

 | Полярная правда |

Родилась и выросла в Мурманске, окончила местный педагогический университет, искусствоведческий факультет. Одна из самых талантливых участниц нашего литературного объединения, действующего при Союзе российских писателей. Пишет стихи, рассказы, эссе, и в каждом из этих жанров неожиданна, убедительна, интересна. Недавно выиграла стипендию от фонда всероссийского конкурса «Дебют» и поехала завоевывать столичные литературные дали. Надеюсь, она не затеряется и там, поскольку при незаурядном даровании она ещё и современно, остро мыслит.

Уезжая, Юлия оставила мне довольно много неопубликованных текстов. Предлагаю нашему читателю два эссе оттуда.

Почему я? (из сборника)

Люди часто задают друг другу всяческие вопросы. Не то, чтобы из познавательного интереса, чаще так, по привычке. На них часто дают бесполезные ответы, тоже по привычке. Фигня получается. Так что я решила - а дам-ка я сразу бесполезные ответы на бесполезные вопросы, которые мне когда-либо задавали разные люди. А почему я? А о чем я еще могу говорить с полной уверенностью, кроме как о себе?

Почему я люблю взбираться на сопки

Паше Борисову, истолкователю и человеку

Когда видишь сопки издалека - ничего о них не думаешь. Громадные холмы, все в валунах, деревьях, ручейках, болотцах. Грибы, ягоды всякие там. Заводы и свалки ядерных отходов. Примелькались, как табуретки, заслоняют горизонт и не более. Но, когда стоишь у подножия в четыре часа утра, предварительно пройдя мимо множества пустынных улиц, железной дороги, разноцветных гаражей, заброшенных складов и, конечно же, какой-нибудь живописной помойки, - невольно задумываешься. Неспроста же это огромное, черное, заслоняющее половину неба, оказалось перед тобой. А, главное, возникает инстинктивное, ничем не мотивированное желание взобраться наверх.

И только когда ты уже карабкаешься по склону, продираясь сквозь чахлые березки, перелезая через камни, вляпываясь ботинками в какое-нибудь неприметное болотце, только тогда понимаешь - тебе просто хочется увидеть, что там, наверху.

Если оглянуться, то видишь, что путь, который ты уже прошел, добираясь до подножия, освещен нереальным оранжевым светом. И понимаешь - там, наверху можно увидеть солнце. Но сейчас ты в тени. И, если поднять голову вверх, то видишь только черный гребень на фоне сумасшедших оранжево-розовых облаков. Сразу появляется мысль: «А может, вернуться, пока не поздно? Пока не зашло солнце, пока там, откуда ты пришел, все так, как сейчас?» Смотришь влево. Залив, его берега, заваленные камнями, кораблями, ржавыми обломками, подъемными кранами, складами - тоже освещены солнцем, тоже оранжевые. А ты синий. От холода и просто потому, что тебе нравится этот цвет. И ты в тени. Но продолжаешь карабкаться наверх. И, взобравшись на голый каменный гребень, понимаешь, что ошибся. Перед тобой спуск вниз и вдалеке новый гребень, чернеющий на фоне неба. А солнца не видно. Но залив слева, город сзади - все так же освещены им. Ты вздыхаешь и идешь вниз. Вперед.

Вершина следующего гребня покрыта мхом и карликовыми березами. Но с нее тоже видны только спуск вниз и вершина другой сопки. Движение вперед уже, похоже, становится самоцелью. Но залив слева и город сзади... И вдруг, достигнув очередной вершины, застываешь. Далеко впереди висит холодный, пронзительно оранжевый диск, сплюснутый фиолетовыми облаками. Ты садишься на камень, на выветренный камень, лежащий здесь еще с тех пор, когда ледник полз на север, пропарывая русло залива, и не существовало даже букв, из которых можно было бы составить слова «город», «корабль», «индустрия», «солнце». Теперь ты тоже оранжевый.

Ледяное солнце не греет сверху, камень холодит снизу. Можно было бы пойти дальше, не останавливаться вообще, но ты понимаешь, что это ни к чему. Дальше идти незачем. Ты уже пришел. Не на вершину сопки, не посмотреть на солнце, а в гости. В гости к вечности. Вечности, в которой ты сейчас находишься. Которая не нуждается ни в тебе, ни в твоих словах, ни в чем. Просто она есть. Просто тебе хотелось взобраться на сопку и увидеть причину, по которой там, внизу, все оранжевое. И ты сделал это. И понял, что это совершенно неважно.

Солнце прячется за фиолетовые облака. Оранжевый теперь только другой берег залива. Ты снова в тени. Но это уже тоже неважно. Ты уже вспомнил, что такие вот мгновения вечности были, есть и будут. Глупо сожалеть о том, что они уходят. Это ты принадлежишь им, а не они тебе. Тебя окликают те, кто шел вместе с тобой. И ты идешь обратно, перелезая через валуны, вляпываясь в болотца, продираясь сквозь чахлые березки. Мимо железной дороги, гаражей, помойки, мимо все так же пустынных улиц. Ты снова синий, но все-таки немножко оранжевый. Ты начинаешь забывать об этом. Тебе снова хочется в душное заоконное тепло и вермута. Ты идешь по серо-синим улицам и думаешь: «Почему же я люблю взбираться на сопки? Я же и так знаю, что за ними». И вдруг понимаешь - «за» - это только предлог. Предлог взобраться на сопку, посмотреть, что за ней, понять, что это неважно, вернуться, забыть все. Сделать это снова и снова. Просто потому, что ты любишь лезть наверх и спускаться вниз, надеяться и разочаровываться, вспоминать и забывать, уходить и возвращаться. Просто потому, что ты любишь жить. Вот и все.

Почему я начала писать стихи

Мужчинам этого не понять. Хотя кто знает? - у нас в университете на кафедре философии один преподаватель полгода ходил беременный Платоном. Что из этого вышло, я так и не узнала - учеба перестала меня интересовать. Честней было бы сказать, что меня перестали интересовать болтовня в столовой и перекуры на крыльце, но я этого не скажу, пусть останется тайной. К тому же все это я веду скорее к объяснению причины, по которой я перестала писать стихи. До этого я думала и разговаривала стихами, не стихами, но, во всяком случае, в рифму, особенно с похмелья. А виноват был в том, что я перестала это делать, зараза Умберто Эко. Почему - об этом позже. Но виноват был стопроцентно.

Для начала - лирическое отступление. Что такое беременная женщина? «При беременности нередко наблюдаются сердцебиения, усиленная потливость, некоторая раздражительность, тенденция к повышению артериального давления. Есть мнения, что беременность сопровождается...» Ой, это что-то не то. А, вот оно: «Дело в том, что нормальная беременность сопровождается задержкой в организме натрия и воды». Не знаю, как реагирует мозг на беременность Платоном (с Платоном тесно не общалась), но на беременность обыкновенным, среднестатистическим человеческим детенышем - однозначно. Отекает и перестает работать. От такого случаются всяческие чувства. Не избежала этого и я. Случились чувства.

И вот, представьте, я, вся такая в чувствах, порхающий бегемотик, читаю сдуру «Маятник Фуко». Хорошую литературу нужно читать бесстрастно, а то задремавший разум, тайком попользованный какой-нибудь ушлой эмоцией, может такого кадавра произвести, никакой рефлексивной подушкой потом не отмашешься. И - как отрезало. Сначала я бросила писать. А вдруг напишу какую-нибудь бяку-замаляку кусачую? Стра-ашно. Потом бросила читать. Зачем? Все равно ни черта не понимаешь. Потом начала вязать и смотреть сериалы. Это было уже слишком. И я поняла - со мной случилось то, что хитрые дзэн-буддисты называют «просветление», а простодушные рабочие судоремонтного завода - «съезд с катушек». Мне было жалко картошку, которую я чистила, в передаче «Поле чудес» я находила доказательства закона сохранения материи. И, в конце концов, достигла такой стадии просветления, что «Мир как воля и представление», «Игра в бисер», «Анжелика и король» и «Книга о вкусной и здоровой пище» стали для меня одинаковыми по глубине носителями вечной идеи: «Книга - источник знаний».

Все было просто прекрасно.

И даже такой, по сути, поэтический акт, как рождение нового человека, практически ничего не изменил. Хотя все располагало к поэтическим аллюзиям - утро было пронзительно и волшебно, как Хлебников, в родильном боксе невыводимо пахло окровавленными внутренностями (короче, Нарбутом), а персонал наполовину походил на персонажей Бек-кета, наполовину - на лирических героев Готфрида Бенна.

Когда я поняла, что все-таки не умираю, на меня, было, нахлынуло какое-то гаденькое желание воспеть этот момент. Не сразу, как-нибудь потом. Но тут где-то неподалеку раздалось недовольное ворчание и, через секунду, руки в мертвенно-желтых резиновых перчатках плюхнули мне на сдувшийся живот что-то слегка фиолетовое, бело-слизистое. Поцарапав меня длинными загнутыми ногтями, видимо, в порядке установления контакта, оно чуть проползло, метко засунуло крохотный большой палец левой руки себе в рот, успокоилось

и моментально заснуло. О! Это было самое великолепное слегка фиолетовое, бело-слизистое во всей возможной и невозможной вселенной! В следующий раз я увидела его очень не скоро - спустя полчаса. Но это был уже аккуратный младенец, похожий на слегка исхудавшего Будду. И я решила, что никогда больше не напишу ни строчки. Как можно петь о луже, после того, как увидишь океан? А океан не воспеть, слишком уж велик.

Когда я перелезала на каталку, чтобы ехать в палату, то смеялась от боли и счастья. Сухонькая санитарочка с неподражаемым северорусским выговором, высоко подскакивая на гласных, испуганно поражалась: «Орала, ревела. Теперь смеется. Сумасшедша-ая.» А я, вместо того, чтобы подумать: «Тебя бы, дуру, так разворотило», молчаливо смеясь, согласилась с ней.

На второй день жизни, чудо, которое, за неимением лучших вариантов, пока называли семнадцатым, оторвалось от груди, посмотрело мне в глаза, засмеялось басом и громко, весело обкакалось. Еще два месяца мы вместе весело пускали слюни и были вполне безумно счастливы. Ну, потом стали начинаться всякие маленькие трагедии - животики, зубы, насморки. Но мы все равно бодро и весело пускали слюни. Ни меня, ни его не было, были мы.

И все, все еще было прекрасно.

Как-то, год спустя, я возилась на кухне. Чудо, судя по звукам, доносившимся из комнаты, то ли сражалось со стадом диких слонов, то ли громило письменный стол. И вдруг стало тихо. Подозревая самое ужасное (или поедаются чернила из моей любимой авторучки, или рвется на мелкие кусочки и так же поедается «Золотой век дзэн» сумасшедшего Р.Х. Блайса), я, грозная и ужасающая, как дхарма-пала, вошла в комнату. Чудо в оцепенении сидело на полу, задумчиво размазывая по пухлым щекам честно добытую сангину. И вдруг подняло на меня терновники глаз и с выражением продекламировало:

А’ма А’ма Ба’мба

А’ва А’ва Ма’мба

И снова замерло, потрясенное своей гениальностью.

Это было самое настоящее предательство. Я обиженно вздохнула и поплелась к книжному шкафу, где, заживо похороненными, валялись давно забытые тетрадки с черновиками. Изгнание из рая. Ох, и проголодались, наверное, мои демоны. Кранты мне. Неуловимые мстители настигли меня. Так я начала писать стихи. Снова.