ХХ век: Стоп кадры одной жизни

 | Полярная правда |

«Долго не писал, не до того было. Сегодня фронт роено в ста пятидесяти километрах от нас. Проводится эвакуация.

Готовлюсь удрать в лес, а дневник сейчас закопаю. Буду счастлив, если придется когда-нибудь его откапывать.

Еще никогда Россия не стояла так высоко, как стоит она сейчас. Но после войны будет стоять еще выше. Дожить бы и увидеть.

11 января 1944 года*.

ЗТО ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ запись дневника, вошедшего в состав документальных свидетельств страшных зверств фашистов, представленных Советским Союзом на Нюрнбергском процессе. Автор этих строк - молодой человек 17-и лет. Ромка Кравченко из Кременца.

Пройдут годы. Но к летописи тех незабываемых дней уже взрослый, Роман Александрович Кравченко-Бережной будет возвращаться вновь, вновь и вновь.

«Перекличка» - его писательский дебют, первая его книга, основу которой составляют дневниковые записи военных лет, выйдет в 1978 году. Затем будет «Мой XX век» - 1998 год. И третья книга - «Victims Viktors» («Побежденные. Победители»), три месяца назад изданная в Америке, - все та же жгучая память о Великой войне нашего Отечества.

Судьба Романа Александровича Кравченко-Бережного во многом, конечно, исключительна. Но и события, и люди, ее формировавшие, не вмещаются в понятия обыденного.

Сейчас ему 81 год. Кандидат физико-математических наук, его трудовой путь в Кольском научном центре, которому он прослужил более 50 лет, закончился нынешним летом.

Сегодня Роман Александрович - наш собеседник. Главный человек публикации, написанной с благодарностью к достойно прожитой жизни.

- Сколько вам было лет, Роман Александрович, когда началась история дневника, предъявленного в судебном процессе над главными нацистами фашистской Германии?

- Лет мне было 15, но не забывайте, что в оккупированном фашистами мире, где утверждался чуждый нам порядок, дети взрослели быстро.

Наша семья жила в Кременце, небольшом украинском городке, который немцы захватили на десятый день войны.

Я начал дневник 12 июля 1941 года и вел до января 1944-го, когда освобождение города было уже очевидно. Писал почти каждый день, стараясь не пропустить ничего из происходящего. События же, свидетелем которых я стал, леденили душу ужасом нечеловеческих расправ над безвинными людьми.

Кременец в годы Российской империи входил в черту оседлости еврейского населения. Из 25 тысяч жителей 14 тысяч были евреи. Фашисты истребили их всех поголовно, без единого исключения. В Кременце и близлежащих поселках не осталось ни одного еврея.

Мы с Фридой сидели за одной партой и, наверное, я был в нее немного влюблен. На какое-то время девочке удалось избежать участи обреченных. Ее прятали в подвалах, но кто-то из местных выдал.

Так получилось, что в день, когда их везли на расстрел, я сидел на пригорке, а она - чего обычно не разрешалось - стояла у кабины машины, вдоль бортов - фашистские подручные.

И наши взгляды встретились. И она не сделала никакого движения, ничем не выдала нашего знакомства. Пощадила меня, а возможно, и спасла.

Когда-то в городе стоял пехотный полк, и была траншея для военных учений. Экзекуции происходили там. Уничтожали тысячами за день - операция длилась несколько недель. Несчастных в грузовиках вывозили на место казни, раздевали донага, укладывали штабелями - живых на мертвых и расстреливали. Потом одеждой, снятой с жертв, торговали, и были желающие покупать, в очередь стояли. Кременец, не знаю, как теперь, тогда был очень специфической территорией. Украинские националисты воспитывали в людях ненависть к России, антисемитизм культивировался. Были такие, что одобряли акцию истребления евреев.

Впервые же дни оккупации в городе была сооружена триумфальная арка со словами приветствия: «Да здравствует непобедимая германская армия». Сотрудничали с фашистами откровенно. И эта правда, оставшаяся на страницах дневника свидетельским показанием очевидца, годы спустя будет обращена против меня. Власти Кременца, в музее которого хранится оригинал дневника, закроют автору доступ к рукописи, не позволив сделать копию.

- Родители знали, что вы ведете дневник, подвергая семью смертельной опасности?

- Думаю, знали. Когда закончилась первая тетрадь, я попросил у отца вторую. И он сразу дал мне, ни о чем не спрашивая. Я прятал дневник на чердаке дома, там и писал его. Если бы нашли, - расстрел всей семьи.

Но мы были воспитаны в уважении и доверии друг другу. Родители - к детям, дети - к отцу и матери.

- Кто они? Ваша двойная фамилия - откуда ее корни?

- Сам я не исследовал истоков фамилии Кравченко-Бережной, а отец всегда отбивался, когда я спрашивал, говорил, унаследовал от предков.

Мама - мещанского сословия, отец - дворянин, царский офицер, участник Брусиловского прорыва в Первую мировую войну, которую прошел от начала до конца. Патриот высокой пробы. Отец для нас с братом был образцом во всем.

- При каких обстоятельствах ваш дневник попал к членам судебной коллегии Международного трибунала в Нюрнберге?

- Через неделю после освобождения Кременца меня и брата приняли в комсомол. «Вы, - сказали нам, - ничем себя не запятнали, пишите заявления». И дали бронь, нужны были свои люди<в городе, пережившем оккупацию.

Дальше пошло не по сценарию. Меня вызывают повесткой в военкомат, иду, бронь у меня в кармане, но даже мысли не возникает предъявить ее. Во-первых, не хотел позориться. К тому же хотел на фронт и воевать после всего, что я видел. Хотел автомат в руки.

- Сколько вам было лет?

- Не было 18-ти.

- Вы хотели убивать?

- Хотел. Но не любого человека в немецкой форме. Фашистов - да. Я уже понимал, что среди немцев тоже были люди.

Наш отец работал в годы оккупации счетоводом на меловой фабрике, и шеф, немец, понятно, знал, что папа - русский офицер. Он сам предложил отцу взять меня на работу, чтобы не угнали в Германию. Никаких близких контактов с ним не было, но от немецкого рабства он меня уберег.

Я воевал год всего. С июня 44-го по май 45-го. Начал с Белоруссии, затем Прибалтика, затем от Вислы до Берлина.

На фронте быстро осознал, что могут убить в любую минуту, и мой труд летописца окажется напрасным. Написал отцу, объяснил, где запрятан дневник. Он прочитал его и принял решение передать Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию зверств фашистских оккупантов. Так дневник оказался в Москве. Там же была снята машинописная копия, которую передали в Центральный государственный архив Октябрьской революции (ЦГАОР).

Позже отец получил благодарственное письмо из Генеральной прокуратуры СССР. Возвращаем, сообщалось, дневник вашего сына. Задержка с возвращением связана с обстоятельствами Нюрнбергского процесса.

Отец передал дневник в краеведческий музей Кременца, там он и лежит, недоступный автору.

- Судя по тому, что вашим дневником больше чем полвека спустя заинтересовались в Америке, у него богатая событиями «жизнь».

- Это только часть его в самом деле удивительной судьбы.

Я уже отслужил семь лет действительной службы, из них пять лет военным переводчиком в Германии...

- С какого языка?

- Мы жили много лет в Польше, польским я владею так же свободно, как русским. Английский знал с детских лет, это школа отца. Мама хотела, чтобы, как все интеллигентные люди, сын владел французским. Немного владею. А немецкий - это советская школа, потом самостоятельно учил. Хотел читать немецкие газеты, особенно между строк, слушать немецкое радио...

Демобилизовался, закончил Львовский университет физический факультет. Хорошо помню тот день: я делал доклад о физических свойствах синтетического рубина и когда закончил, ко мне подошли два здоровых молодых мужика - Сидоренко и Бельков. (Александр Васильевич Сидоренко - председатель Президиума Кольского филиала АН СССР (ныне КНЦ РАН), впоследствии министр геологии СССР, вице-президент АН СССР. Игорь Владимирович Бельков 25 лет возглавлял Геологический институт Кольского научного центра. - Авт.)

Я тогда еще наградные планки носил. Сейчас только нагрудный знак фронтовика Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Считаю, достаточно. Отвечает на все вопросы.

Аспирантура, сказали мои собеседники, подождет, и уговорили ехать в Апатиты с задачей создать в Геологическом институте Кольского филиала лабораторию физических методов исследования минералов.

Была обещана полная свобода действий и финансового обеспечения. Миллионы вложены в эту лабораторию, а теперь эта аппаратура никому не нужна.

Хорошо, что я ушел до того, как начался процесс сокращений, если бы в нем участвовал, я бы этого не вынес. Из 35 сотрудников лаборатории осталось 5.

- Как решилась ваша судьба?

- Я ушел по иным обстоятельствам. Когда начался разгул демократии, был организован опрос подчиненных - предлагалось аттестовать начальство тайным голосованием. Это широко тогда практиковалось. Мне и накидали черных шаров.

По сути, это голосование ни к чему меня не обязывало. Но я попросил о переводе из Геологического института. Меня многие тогда спрашивали: «Зачем вы это делаете?» Не один я попал в такое положение, и никто не счел нужным оставлять руководящие посты.

- Ваш поступок, Роман Александрович, не выглядел демонстративным вызовом коллегам?

- Таких целей я себе не ставил. Но чувство собственного достоинства мне дороже должности. К тому же я 33 года руководил лабораторией. Я надоел многим, и они надоели мне. Что, впрочем, не помешало сохранить нам добрые отношения до сегодняшних дней.

Вспоминаю случай, как мой сменщик, я, кстати, сам рекомендовал его в завлабы, привел часть лаборатории ко мне домой, мы выпили, хорошо посидели...

- Куда же вас определили на службу?

- Поскольку я могу работать с несколькими языками, мне предложили место сначала в отделе внешних сношений филиала, затем главного специалиста в Центре гуманитарных проблем Баренцева региона, где моя карьера и закончилась.

Это одно из божеских мне благословений. В этом маленьком коллективе все без исключения хорошо ко мне относились. Это лучше любого санатория, и если бы не эти люди, я бы не дотянул до своих лет. Я пожелал бы каждому заканчивать свой трудовой путь в такой благожелательной атмосфере.

- Я вас столько раз перебиваю, Роман Александрович, что не даю закончить историю про дневник.

- Однажды кто-то из близких мне людей сообщил, что по Всесоюзному радио идет цикл передач, основанный на материалах дневника Ромки Кравченко из Кременца, который погиб в годы войны. Копию дневника, говорилось в комментарии, обнаружил в Центральном государственном архиве Октябрьской революции Анатолий Маркуша, бывший летчик-штурмовик, писатель.

Я тут же отправил письмо на радио, и вскоре меня нашел Маркуша и предложил написать книгу, основу которой составлял бы мой дневник.

Я ответил, что книгу хочу написать сам. К тому времени я уже был вполне состоявшимся человеком - защитил кандидатскую диссертацию и не задавался целью защитить докторскую. Я хотел расходовать время на книгу моей жизни, хотел, чтобы дневник увидел свет. Писал, в известной мере, для своих детей.

- Чем они занимаются, ваши дети, где живут?

- Дочь - кандидат медицинских наук, лечит в Питере детишек. Младший сын окончил московский физтех, защитил диссертацию во Франции, программист экстра-класса, работает в Австрии. Старший - в Москве, кандидат геолого-минералогических наук.

- Роман Александрович, я никак не сопоставлю некоторые факты дневниковой «биографии». Оригинал, вы говорите, в Кременце. Копия - в ЦГАОР. А что у вас тогда на руках?

- Сотрудники ЦГАОРа нашли меня через всесоюзный розыск и пригласили приехать в Москву уточнить содержание машинописной копии.

К моему приезду в столицу там уже был и оригинал - отказать государственному архиву в Кременце, естественно, не посмели. Я сличал тексты оригинала и копии, устранял ошибки, с рукописи и была снята копия специально для меня. Так что книги Кравченко-Бережного появились во многом благодаря сотрудникам архива.

- Самая первая - «Перекличка» - где издана?

- В Мурманском книжном издательстве. Вспоминаю с благодарностью его редактора Александра Борисовича Тимофеева. Он сражался за мою книгу в обкоме партии.

Там была фраза, которую я услышал еще мальчишкой от пана профессора, обедавшего у нас дома, и перевел с польского: «Алкоголь, употребляемый в меру, не вреден даже в самых больших количествах». Партийные работники усмотрели в этом изречении агитацию за алкоголь, но Александр Борисович книгу отстоял без изъятий.

- То, что вы процитировали, Роман Александрович, я слышала от Жванецкого и убеждена была, что авторство принадлежит ему.

- Меня трудно упрекнуть в заимствовании, учитывая, что «Перекличка» вышла в 1978 году. В повести наряду с фрагментами дневниковых страниц есть элементы вымысла.

- Вторую свою книгу, я слышала, вы издали на собственные деньги.

- Причем в канун дефолта. Снял все, что было в Сбербанке, хватило на 400 экземпляров.

Придуманных фактов в книге «Мой XX век» нет. Это жизненные эпизоды, события, встречи, свидетелем и участником которых я был. Стоп-кадры памяти, мгновения моей жизни на фоне окружающего мира. Но большую часть повествования занимает дневник.

Эта книга имела совершенно неожиданный резонанс, став предтечей американского издания.

- Рассказывайте, пожалуйста.

- Каким-то образом книга оказалась в руках шведского журналиста Ларса Гюлленхааля. Он владеет русским и больше того: какое-то время что-то преподавал в одной из апатитских школ, но наши пути тогда не пересеклись. Было это лет шесть назад.

Ларе присылает мне письмо, в котором убеждает, что дневник должен стать достоянием широкого западного читателя, ибо в Старом и Новом Свете находится все больше сомневающихся в действительности холокоста и других зверств фашистов. Спрашивал: может ли он искать издателя?

Я ответил, что средствами не располагаю и финансировать мероприятие не в состоянии. Ларе, видимо, был к этому готов.

Он вышел на издательство в Пенсильвании, которое специализируется на издании мемуаров Великой Отечественной войны. Старший мой сын нашел в Америке профессиональную переводчицу, в прошлом нашу соотечественницу, предисловие написал видный специалист по истории Великой Отечественной войны

Дэвид Гланц. И дело решилось. Ларе был редактором. Распространением книги через Интернет занимается всемирно известная фирма «Amazon».

- Вы довольны названием книги? «Побежденные. Победители». Не задевает чувств человека, дошедшего до Берлина?

- Мне не кажется оно удачным, но от меня тут мало что зависело. Русская версия, над которой я сейчас работаю и в которой дневник воспроизведен полностью до единого слова, будет, если, конечно, увидит свет, названа по-другому.

- Судьба часто хранила вас?

- Очень часто.

- Сама я категорически не люблю этого вопроса, но вам не могу его не задать в связи с вашим последним ответом. Вы человек верующий?

- Я, вероятно, верующий человек. Вне нас существует недоступное познанию. Мою во всяком случае жизнь постоянно кто-то направляет, благополучно завершая самые неблагоприятные ситуации, уберегая в обстоятельствах, казалось, безнадежных.

В годы войны в стрелковую ячейку, где я сидел, попадает снаряд. Если бы он разорвался, а он не разорвался, меня бы в клочья разнесло.

Не менее впечатляющим был и рейс, которым мы летели с дочерью в Петербург после очередного посещения Кременца. Об этом рейсе пресса писала в свое время много.

Во время полета стюардесса обратилась с просьбой отозваться тех из пассажиров, кто владеет английским языком.

Я посидел немного, оглянулся, выждал еще - никто не трогается с мест. Дочь, поняв мою решимость, тихо мне заметила: «Папа, ты опять нарываешься на приключения». Она была права.

Оказалось, мы угнаны. Угонщик, студент из Львова, требует посадить самолет в Стокгольме. Команда пилотам была дана такая: если есть человек, способный обеспечить устойчивую связь с землей, - летите.

Меня усадили в кабину, дали наушники, и я слово в слово передавал все, что говорил командир, и все, что ему отвечала чужая страна. В итоге мы благополучно сели в Стокгольме, сопровождаемые двумя шведскими истребителями. А могло, согласитесь, все кончиться иначе.

- Есть качества, которые вам нравятся в себе?

- Способность смотреть на себя не слишком серьезно.

- Я думаю, вы должны быть довольны своей жизнью, такой судьбе можно завидовать.

- Я делал то, что мог.

- Что мне пожелать вам?

- Пожелайте, чтобы дни моей жизни продлились еще. Жизнь чертовски интересная штука.

Адель АЛЕКСЕЕВА. Наш спецкор. Апатиты.